Плоткин Давид Владимирович
Балетмейстер, режиссёр.
Родился 31 августа 1935 года в Москве.
Окончил Московское хореографическое училище (1954) по классу А. Мессерера, где уже пробовал ставить номера. В течение года (1955) танцовщик в Государственном ансамбле народного танца, воинскую повинность (1956) отбывал в Ансамбле Северного флота. В 1957-1959 годах работал в Ансамбле ПВО.
С 1960 года работал в Хореографической мастерской Москонцерта, где вместе с партнерами - Е. Уколовой и В. Хватковым исполнял номера собственной постановки: «Топ-Топ» на музыку Исаака Дунаевского, 1960, «Цыганский», музыка народная, 1961, «Воскресная прогулка», музыка А. Броневицкого, 1963.
В 1965-1969 годах учился в ГИТИС на балетмейстерском фак-те (курс профессора Ростислава Захарова).
С 1963 года - балетмейстер, а с 1967 по 1971 годы - главный балетмейстер Московского мюзик-холла (танцевальные сцены - «Русская зима», муз. И. Космачева, 1964, «Мой любимый цвет- красный», музыкальная композиция по произведениям Ф. Шопена и революционных песен, 1968. Для акробатов братьев Б. и В. Ворониных придумал оригинальный номер - «Гномики» (на мелодии фильмов Уолта Диснея, 1965).
Ушёл из жизни 10 сентября 2003 года.
Продолжая работать с артистами Хореографической мастерской Москонцерта, создал много номеров, в том числе: «Привет, Бони-М!» для В. Загороднюка (1978), «Каскадеры» для В. Барановского, В. Носана (муз. А. Пахмутовой, 1984), «Гармонь» для О. Крайневой, В. Гусева (муз. Е. Кузнецова, 1983), «Русский дуэт» для Н. Новичковой, В. Носова (муз. народная, 1983).
В Московском Театре эстрады Плоткин поставил для женской танцевальной группы: «Дороги» (муз. А. Новикова) и «Регулировщицы» (муз. М. Блантера, оба 1975), «Красный сарафан» (муз. народная, 1976), «Девчата» (муз. Пахмутовой, 1976).
В течение ряда лет Плоткин связан с Московским театром оперетты. Давид Плоткин - режиссёр и хореограф в одном лице, каковое сочетание - настоящая находка для такого жанра, как оперетта.
В качестве хореографа принимал участие в постановках: «Золотые ключи» (муз. А. Зацепина, 1973),
«Весна в Москве» (муз. Н. Богословского, 1979) и др.; режиссёр-хореограф - «Свадьба Кречинского» (муз. А. Колкера, 1975) и др. К постановкам Плоткина, включавшим танцевальные эпизоды, относятся также: спектакль для В. Толкуновой - «Русские женщины» (муз. И. Катаева, 1988); конная пантомима для цирка на Воробьевых горах - «Гусарская история» (муз. Т. Хренникова, 1988), многочисленные праздничные представления: «Елка» в Кремлевском Дворце съездов и в Лужниках (с 1971 по 1994) и др. Как хореограф-постановщик Давид Плоткин работал во многих странах мира. Богатая балетмейстерская и режиссёрская фантазия, чувство юмора, разносторонняя подготовка, большая работоспособность сделали Плоткина одним из активно действующих на эстраде балетмейстеров. Из последних работ - постановки для ансамбля "Юный Москвич", удовольствие от которых получают не только зрители, но и сами юные исполнители.
Жизнь его не слишком баловала, подчас нанося незаслуженные обиды; помимо всего прочего, Давида Плоткина почему-то не утвердили на звание заслуженного деятеля искусств, хотя он этого, бесспорно, заслуживал. О том свидетельствует множество отличных номеров, поставленных им в ту пору, когда на нашей эстраде выступали ярко индивидуальные танцоры. Плоткин умел выявить их индивидуальности и наиболее выгодно преподнести публике.
Также работал у Бориса Амарантова , был заведующим постановочной частью и затем директором в ансамбле танца «Сувенир» .
В 1960-е годы работал в коллективе певца Эмиля Горовца в качестве технического работника . В обязанности Плоткина входило: рассылка билетов, учёт финансов, транспорт, гостиницы, качественный звук (при полном отсутствии в то время фонограмм) и многое другое. Работа с Горовцом закончилась в 1970 году с началом неофициальной антисемитской кампании на телевидении и радио - когда Сергей Лапин был назначен на пост председателя Государственного комитета по радио и телевещанию при Совете Министров СССР , и Горовец начал готовиться к отъезду в Израиль .
Летом 1969 года Плоткин организовал по Тюменской области тур цирковой труппы, в которой познакомились цирковой артист Миколас Орбакас и его будущая жена певица Алла Пугачёва , выступавшая в качестве аккомпаниатора-тапёра. Там же Пугачёва исполняла несколько собственных песен под рояль либо, в отсутствии рояля, под аккордеон. В той же программе работал артист цыганского театра «Ромэн» Николай Сличенко .
В сентябре 1970 года по рекомендации известного организатора концертов Феликса Каца начал работать в вокально-инструментальном ансамбле «Весёлые ребята » как технический работник - но фактически выполнял функции администратора .
В 1973 году Миша Плоткин перешёл в вокально-инструментальный ансамбль «Самоцветы » . Ансамбль поставил в это время неофициальный рекорд на советской эстраде, дав 124 сольных концерта за один месяц. Музыканты ансамбля зарабатывали до 1000 рублей в месяц . Руководитель «Самоцветов» Юрий Маликов вспоминал об этом относительно непродолжительном для Плоткина периоде:
В 1974 году Миша Плоткин вместе с гитаристом Валерием Селезнёвым создали в Кемеровской филармонии новый вокально-инструментальный ансамбль «Лейся, песня », в котором стали соруководителями .
В 1975 году ансамбль из-за внутреннего конфликта раскололся на две части. Часть коллектива, включая солиста Владислава Андрианова, осталась под тем же названием вместе с Селезнёвым, другая часть, включая солиста Игоря Иванова, вместе с Мишей Плоткиным ушла в созданный Плоткиным в Ставропольской филармонии вокально-инструментальный ансамбль «Надежда » . Спустя десятилетия Иванов говорил о своём продюсере: «Плоткин за полгода раскрутил „Лейся, песню“ донельзя, ему надо памятник поставить, но некоторые принижают то, что он сделал» .
Ансамбль был назван «Надеждой» в честь одноимённой песни Александры Пахмутовой и Николая Добронравова - поскольку его репертуар состоял главным образом из песен этого тандема. Впоследствии визитной карточкой ансамбля стала песня Пахмутовой и Добронравова «До отправленья поезда осталось пять минут». Дебют ансамбля состоялся весной 1976 года в Театре эстрады. В «Надежде» в разное время работали многие музыканты: гитарист Алексей Белов , Владимир Кузьмин , композиторы и аранжировщики Александр Клевицкий и Олег Каледин, солисты Алексей Кондаков , Николай Носков , Игорь Браславский , Татьяна Рузавина и Сергей Таюшев (также играл на бас-гитаре), Нина Матвеева, Валентин Бурштейн, Александр Мураев, Надежда Кусакина и другие. В 1988 году ансамбль «Надежда» прекратил своё существование .
В середине 2000-х годов был возрождён ансамбль «Надежда», и его бывшие участники Александр Мураев и Олег Каледин зарегистрировали название ансамбля в РАО как товарный знак на себя - без Плоткина, который стал с ними судиться . В поддержку Плоткина выступила Александра Пахмутова:
| Имя Плоткина останется в истории музыкальной культуры Советского Союза. Оно там давно. Нас связывало многое - совместная работа и дружба. Это всё было в самые лучшие годы нашей жизни. Плоткин - добрый, чистый человек. Не все сказали ему спасибо за то, что он очень многих исполнителей вывел на самые верха нашей эстрады. И ансамбль «Надежда», естественно, ассоциируется только с его именем. Если Михаилу Владимировичу нужно поставить всё на свои места, пусть поступает так, как считает нужным. В этом деле всё должно быть по-честному . |
25.12.2013 12:04
Во второй половине 60-х годов в отечественном лексиконе еще отсутствовали такие слова, как «продюсер», «импресарио», «менеджер». Тем не менее, люди этих профессий в нашей стране уже начали появляться. Михаил Плоткин был одним из первых отечественных продюсеров… Мы стали расспрашивать его о работе продюсером в те далекие советские годы, и он с увлечением начал свой рассказ.
Михаил Владимирович, скажите, как вы в те далекие времена назывались официально?
Я был бригадиром.
Серьезно! А в моей трудовой книжке было написано «рабочий по перемещению музыкальных инструментов». Зарплата у меня тогда была 62 рубля 50 копеек в месяц. Плюс один рубль с копейками суточные во время гастролей. И всё! Никаких премиальных у меня тогда не было. Позже я стал заведующим художественно-постановочной частью и тогда уже получал 110 рублей в месяц, сорок процентов премиальных плюс суточные 2 рубля 60 копеек. Когда мне повысили зарплату, я с волнением подсчитывал, сколько заработаю на суточных, когда поеду на гастроли. По тем временам такие суточные были для меня настоящим кладом!.. В то время действительно еще не было ни продюсеров, ни импресарио, ни менеджеров. Но всё идет вперед. Не хочу говорить о коллегах плохо, но когда я вижу некоторые афиши, на которых написано «импресарио» или «продюсер», то становится грустно. Ведь продюсер – это тот, кто по-настоящему вкладывает свои деньги и силы в своих артистов, раскручивая их. Но у нас далеко не все такие. В первую очередь к настоящим продюсерам я отношу Бари Каримовича Алибасова. В 80-х годах он со своей рок-группой «Интеграл» собирал аншлаги, ее очень любила публика. Позже он создал не менее популярную группу «На-На»…
А с чего вообще началась ваша карьера в шоу-бизнесе?
Мой папа был музыкантом. Он играл в разных ансамблях ударником. И вот когда он работал в театре «Ромэн», я, жидовский ребенок, однажды вышел на сцену с цыганскими ребятами и выиграл конкурс. В результате попал в цыганский театр с детской ролью в спектакле «Мариана Пинеда» по пьесе Федерико Гарсии Лорки. Представляете? Я уже тогда играл в одном спектакле с Николаем Алексеевичем Сличенко и его женой Тамиллой Агамировой! Но потом мой папа умер, и я пошел по еврейской стопе – в торговлю. В шестнадцать лет моя мама устроила меня в магазин продавцом. Да-да, я торговал обувью. Самое интересное, что во мне уже тогда начали проявляться администраторские способности. Я обнаружил, что в магазине на Красной Пресне такая же обувь стоила на три рубля дешевле. И я там покупал, а у себя продавал. Поймите, я рос в бедной семье. Папа был музыкантом, он не был дельцом. Мама работала только в молодости, когда поднимала троих детей. Когда папа умер, я ушел из школы и стал работать… Из обувного магазина я перешел в магазин инструментов, что был на Кировской. Продавал всякие напильники, плашки, метчики. И вот однажды в «Вечерке» я прочитал объявление, что популярные артисты-куплетисты Александр Шуров и Николай Рыкунин объявили конкурс в свою студию при Театре Эстрады. И вот я, будучи продавцом, пошел туда. Вышел, станцевал, и Рыкунин мне говорит: «Цыган, идите сюда». Ему очень понравился мой цыганский танец. Так я и попал к этим артистам. Они взяли меня в свою студию, которая располагалась в ДК «Метростроя» на Курской. И можете себе представить? Хореографию там нам преподавал сам Борис Сичкин! Потом Шуров и Рыкунин что-то во мне увидели и предложили устроиться к ним работать. Я тут же бросил торговлю и с огромной радостью пошел к ним рабочим по перемещению музыкальных инструментов на зарплату 62 рубля 50 копеек. Я уже тогда почувствовал, что пришел в своё. Постепенно Шуров и Рыкунин начали выпускать меня на сцену. Я выходил на одну сцену с квартетом «Аккорд», ансамблем «Советская песня», Леонидом Гариным! Затем Шуров и Рыкунин поехали за границу, а рабочих туда не брали. И Москонцерт, в котором я тогда числился, отдал меня работать к знаменитому миму Борису Амарантову. Помните, он еще в фильме «Попутного ветра, «Синяя Птица» какого-то шпиона играл? Он был безумно популярен! Люди шли на большие сборные концерты лишь ради одного номера Бориса Амарантова «Ке-ля-ля»... А позже Москонцерт перевел меня к певцу Эмилю Горовцу. И тоже рабочим по перемещению музыкальных инструментов.
В конце 60-х в СССР появился новый уникальный музыкальный жанр – ВИА. Вы были одним из тех, кто стоял у его истоков.
Я работал с Эмилем Горовцом, и в один прекрасный день он мне говорит: «Мишенька, я собираюсь уезжать из страны, на меня начались гонения, подумай, пожалуйста, о своей дальнейшей работе». И меня пригласили в хореографический ансамбль Тамары Головановой «Сувенир», предложив очень хорошие условия работы – заведующим художественно-постановочной частью с окладом 110 рублей. Это тоже было всё в рамках Москонцерта. В «Сувенире» я развернул бурную деятельность. Ездил в Ленинград, доставал там пуанты, в театре Станиславского и Немировича-Данченко я нашел для танцоров обувь, с помощью журналистки Валентины Александровны Терской организовал о «Сувенире» шикарную статью в журнале «Эстрада и цирк», и т. д. То есть фактически я уже выполнял работу администратора. А в «Сувенире» в то время танцевала Танечка – на тот момент супруга руководителя «Веселых ребят» Павла Яковлевича Слободкина. Более того, у Слободкина еще работал звукорежиссером и Эдуард Назаров – бывший музыкант Эмиля Горовца. От них-то Павел Яковлевич узнал обо мне и пригласил к себе директором. В мои обязанности входили не только концерты «Веселых ребят», но и костюмы. В общем, я осуществлял общее техническое руководство. А всей музыкой, естественно, занимался Павел Яковлевич Слободкин. В авторы или соавторы песен, в отличие от некоторых моих коллег, я попасть не стремился… Вспоминаю, как когда-то мне для ансамбля «Надежда» приносил свои песни композитор Илья Словесник. И он тогда мне предлагал быть соавтором его песен. Я счастлив, что Господь был тогда со мной и уберег от этого соблазна. Я сказал Словеснику: «Я не хочу чужого, мне достаточно того, что я делаю». А представьте, если бы я тогда согласился. Прошло бы время, и сегодня Словесник бы про меня всем говорил: «Козёл он, этот Плоткин. Вписался ко мне в соавторы, а теперь получает мои авторские»… Итак Слободкин тогда пригласил меня к себе на работу. Позже он не раз мне говорил, что у меня он тогда очень многому научился. Всему, чему я в свою очередь научился у Эмиля Горовца: тому, как правильно организовывать концерты, тому, что артистам надо подавать дорогие машины и селить их в люксы. Еще Эмиль Горовец меня постоянно учил: «Ни у кого ничего не проси. Всегда делай так, чтобы просили у тебя».
Сколько вы проработали с «Веселыми ребятами»?
Где-то пару лет. Потом перешел работать в «Самоцветы».
Эти ансамбли шли разными путями. «Веселые ребята» не заигрывали перед властями, никогда не пели гражданских песен, играли в основном «фирмУ». «Самоцветы» же, наоборот, часто пели про комсомол, про БАМ, про «мой адрес Советский Союз», и т. д., благодаря чему они стали главным официальным ансамблем страны. Поэтому «Самоцветов», в отличие от «Веселых ребят», гораздо чаще крутили по радио и телевидению, они выпускали пластинки одну за другой. Скажите, именно это было решением перейти из «Веселых ребят» в Самоцветы»?
Скажу честно: не из-за творчества. Руководителя «Самоцветов» Юрия Маликова я знал еще до Павла Слободкина, когда он работал контрабасистом у Горовца. А может и еще раньше… Сейчас уже точно не помню, но вроде бы из-за какой-то ссоры со Слободкиным я решил от него уйти. И Юрий Федорович стал тогда приглашать меня к себе. Вообще, все эти переходы – это жизнь, без этого просто невозможно… В общем, благодаря дипломатичности Юрия Маликова к нему я перешел без каких-либо проблем. Хочу подчеркнуть, что «Самоцветы» тогда еще выступали в полупустом зале летнего театра ЦДСА, в то время как «Веселые ребята» собирали дикие аншлаги в Лужниках. Кстати, тогда вслед за мной из «Веселых ребят» в «Самоцветы» также перешел и солист Юрий Петерсон. А в то время все девочки от него просто с ума сходили! Он был саксофонист, солист - не так, чтобы красавец, но секси. Нет, он не наш, еврейчик, он – прибалт. И тогда из-за Петерсона очень много публики «Веселых ребят» перешло к «Самоцветам».
Помните ли вы вашу самую первую загранпоездку?
В свою самую первую загранпоездку я съездил с «Веселыми ребятами» в Чехословакию. Помню, когда мы туда приехали – а это был 1970 год, то есть всего пару лет спустя после знаменитых чехословацких событий 1968 года, - у нас на автобусе кто-то написал: «Убирайтесь вон, совеЦкие собаки!» И когда мы с «Веселыми ребятами» работали в Праге в зале «Люцерна», чехи из-за тогдашнего негативного настроя ко всему советскому сильно окрысились на Павла Слободкина за песню на военную тему – о памяти павших отцов и дедов. Чехи даже не давали ставить «Веселым ребятам» нормальный свет на сцене. Был целый скандал. И Павел Яковлевич сделал потрясающий ход. Он посадил за рояль солиста «Веселых ребят» Леонида Бергера и попросил его, чтобы тот проверил микрофоны. И когда Лёня запел, то у всех чехов отвисли челюсти. Помню, чехи сказали мне: «Пан менеджер, то не советский певец, то ви купили его для тур по Чехословакия». Они даже не могли себе представить, что так могут петь советские исполнители! И после этого у них уже больше не возникало никаких разговоров и претензий.
Скажите, а с советскими органами безопасности вам иметь дело приходилось?
Была у меня очень интересная история. В то время я работал с «Самоцветами». Это было не то в 1972, не то в 1973 году, уже и не помню. Вы знаете, когда человек рассказывает о себе всё точно, считайте, что половину он врёт… Так вот однажды прихожу в Москонцерт, а мне и говорят: «Миша, зайди в отдел кадров». Зашел, познакомился там с каким-то человеком. И он мне говорит: «Хотелось бы с вами встретиться». Приезжаю в какой-то жилой дом, что рядом с метро «Сокольники», нажимаю кнопку звонка. Дверь открывает женщина в фартучке. Захожу, а на меня с портрета, что висит на стене, смотрит товарищ Дзержинский! И тот человек, что меня туда пригласил, говорит: «Здрасьте. Я знаю, что вы собираетесь ехать в Чехословакию с «Самоцветами». Вы же там уже с «Веселыми ребятами» были, правильно?» Я говорю: «Был». Он мне: «У нас к вам большая просьба. Мы вам дадим телефон нашего человека. И обо всем, что вы увидите там недостойного по отношению к советским артистам, пожалуйста, телефонируйте ему». Я был сильно удивлен такому предложению… К счастью, дожив до нынешнего возраста, сегодня я всем людям могу нормально посмотреть в глаза. Меня потом еще не раз вызывали и предлагали стучать, но я твердо стоял на своем: «Я из Марьиной Рощи, маленький такой еврей. Я ничего не знаю. А если бы и знал, то тоже бы не сказал, но я ничего не знаю»… Я знавал в своей жизни некоторых людей, которые хвалились: «Меня тоже вызывали, но я их послал!» Так вот считайте, что такие абсолютно точно стучат. Потому что всё это вранье, никто никогда у них там не выпендривается. Ни раньше, ни сейчас, ни завтра. Когда ты приходишь в органы, ты попадаешь в их руки.
В середине 70-х годов появился вокально-инструментальный ансамбль «Лейся, песня», и на его пластинках ваше имя уже значилось в качестве руководителя – на пару с Валерием Селезневым. То есть до этого вы работали при других руководителях, а теперь сами стали руководителем ВИА. Как вы к этому пришли?
Валерий Селезнев в то время был соло-гитаристом «Самоцветов». Потом он из «Самоцветов» ушел, и его пригласили в ансамбль «Витязи» Кемеровской филармонии, который позже переименовали в «Лейся, песню». Вся музыка, аранжировки «Лейся, песни» были сделаны Валерием. Хорошо, что туда пришел еще и я, хотя, конечно, при плохой музыке я в одиночку тоже ничего не смог бы сделать. Ведь сначала – творчество, потом всё остальное… От Маликова я ушел сначала в музыкальный спектакль «Порги и Бесс». И доказал, что могу успешно работать и с таким тяжелым проектом. Ведь одно дело ВИА и совсем другое – «Порги и Бесс». Лишь потом на меня вышли «Лейся, песня», ведь меня тогда уже многие знали. И большое спасибо Светлане Анатольевне Масляковой, благодаря которой «Лейся, песню» сразу же показали на телевидении в передаче «Служу Советскому Союзу» с шестью песнями!
После выпуска «Лейся, песней» нескольких маленьких пластинок вскоре ваше имя исчезло из руководителей, остался один Валерий Селезнев. Что же тогда произошло?
К сожалению, Валерий Селезнев и с ним еще несколько очень талантливых ребят, среди которых был и солист Владислав Андрианов, не выдержали бремени славы. Они стали вести себя немножко звездно. К тому же еще и выпивать начали. Стали считать, что я уже больше им не нужен. Они начали вести себя по отношению ко мне не очень корректно, дескать «мы сами с усами». Хотя худсовет, который принимал первую пластинку «Лейся, песни», я не только сам организовал, но и сам привозил на нашу базу. Такого раньше никогда ни у кого не было. И песни к этой пластинке тоже подбирал я. Я как бы для прикрытия взял просоветскую песню Романа Майорова «Люблю тебя, земля» и лирическую песню с армейской тематикой Серафима Туликова «Последнее письмо». Тогда я рассуждал так: одна песня просоветская, другая – Туликова, против которого тоже никто не осмелится возражать. И к этим двум песням добавил третью – «Прощай» никому тогда еще не известного композитора Вячеслава Добрынина. Именно она своей новизной была на две головы выше, чем всё то, что вообще было на нашей эстраде. «Прощай» тогда сразу взбудоражила всю страну. А следующей пластинкой «Лейся, песни» был миньон с песнями Давида Тухманова, с которым я познакомился, еще когда работал у Эмиля Горовца. Помните, на той пластике была знаменитая «Песенка про сапожника»?
Потом вы, уйдя из «Лейся, песни», организовали ваш собственный ВИА «Надежда». И вот если взять вышеприведенную аналогию сравнения «Веселых ребят» с «Самоцветами», то получается, что «Лейся, песня», из которой вы ушли, тяготели к «фирменным» песням, а в репертуаре вашей «Надежды» появилось много песен с гражданской тематикой – о комсомоле, БАМе, и т. д. Почему вы тогда пошли по пути «Самоцветов», а не по пути «Веселых ребят»?
Потому что я понимал, что при существовавшей тогда у вокально-инструментальных ансамблей сильной конкуренции я иначе не выскочу. Кстати, название «Надежда» нам придумал Чермен Касаев – заведующий отделами эстрадной песни Всесоюзного радио и Центрального телевидения. При очередной встрече с поэтом Николаем Добронравовым, он вдруг воскликнул: «Мишка, есть название! «Надежда». Потом перезвонил мне вечером, и сказал, что с Пахмутовой и Добронравовым он обо всем договорился.
Когда у вас была «Надежда», созданная вами «Лейся, песня» продолжала существовать. Интересно ли вам было следить за их творчеством?
Нет. Я был обижен на Валеру Селезнева и Влада Андрианова, царство им небесное. Ведь после моего ухода из «Лейся, песни» с Селезневым начало происходить примерно то, что было с Борисом Николаевичем Ельциным. Рядом с Валерой стали крутиться всякие жулики, которым очень легко было управлять пьяницей. И все были довольны, что я им больше не мешал. Поэтому фактически «Лейся, песней» руководили все, кто хотел. Просто стригли на этом бабки – и всё.
Одним из самых ярких солистов «Надежды» был Игорь Иванов, который из «Лейся, песни» ушел к вам в «Надежду». Но потом он уходил из «Надежды» в «Поющие сердца», затем снова возвращался в «Надежду». Почему?
Игорь, как и многие другие музыканты, вкусил славы и ушел в «Поющие сердца». Съездил с ними за границу, что, наверное, его и подвигло тогда от меня уйти. «Поющие сердца» были более выездными, чем мы. А потом, когда, наверное, понял, что у меня условия были более человеческими, чем у них, он вернулся. После возвращения я пробил Игорю ставку уже не как артиста ВИА, а как вокалиста, что по тем временам было очень тяжело. Но самое главное, я благодаря своим связям выбил для него разрешение работать целым отделением.
Сейчас вы с Игорем Ивановым общаетесь?
Да, мы дружим.
Руководители вокально-инструментальных ансамблей переманивали друг у друга солистов очень часто. Скажите, руководители из-за этого сильно враждовали друг с другом?
Думаю, что нет. Лично у меня разборок с другими руководителями вообще никогда не было. Как поется в одной песне, «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».
Скажите, с Аллой Пугачевой вам когда-либо работать приходилось?
Приходилось. Еще в 60-х годах, когда я работал у Эмиля Горовца, я дружил с Юрием Павловичем Беловым – режиссером, педагогом, заведующим отделения эстрады и клоунады Циркового училища. И однажды он попросил сделать гастроли его студентам. Нам тогда нужна была пианистка, и к нам пришла милая очаровательная девочка Алла Пугачева. Когда я узнал, что она еще и потрясающе поет, я попросил в Росконцерте, чтобы ей дали ставку чуть побольше, чем остальным. И Пугачева стала получать не как аккомпаниатор, а как вокалистка: пять рублей за выступление и еще четвертушку (25% от ставки – авт.) за аккомпанемент. То есть шесть двадцать пять за концерт.
Сейчас у вас с ней какие отношения? Дружите?
В начале 80-х годов, еще до Перестройки, в СССР мода на ВИА начала спадать. И многие руководители вокально-инструментальных ансамблей стали на их базе создавать новые поп- и рок-группы. Виктор Векштейн на базе «Поющих сердец» создал «Арию», Матвей Аничкин свои «Молодые голоса» переделал в «Круиз», Игорь Гранов из «Голубых гитар» сделал синтез-труппу «Игра», у Сергея Березина вместо «Пламени» появился «Нескучный сад» и т. д. Почему вы не преобразовали в какую-нибудь подобную группу свою «Надежду»?
На самом деле я тоже предпринял тогда попытку сделать на базе «Надежды» «Вираж». У меня даже где-то их фотки сохранились. Но «Вираж» поработал совсем немного. Уже не помню, почему у нас не получилось. Наверное, у меня просто не хватило сил.
А вообще почему «Надежда» тогда прекратила свое существование?
Потому что она перестала быть интересной. Да и я сам уже тогда начал серьезно подумывать об отъезде из страны.
В каком году вы уехали из СССР в Америку?
В 1994-м. Мой отъезд никак не был связан с ситуацией в стране, меня, как других уехавших, тогда никто не душил. Причины были исключительно личные. Моя мама – а для меня это всегда был человек номер один – себя здесь очень плохо ощущала. К тому времени вся наша родня уже выехала из России, маме очень хотелось к своим. И мы поехали в Нью-Йорк. Там я встретил маминого брата. Потом в доме собралась вся наша родня. Мне казалось, что мама наконец-то обрела счастье, оказавшись среди своих. Но счастье, увы, было недолгим. Я понял, что там нет родственников и там практически нет друзей. В России это гораздо крепче. Я очень быстро это сообразил и в 1996-м году уже вернулся обратно в Россию… Кстати, когда однажды я в Америке зашел в кассу за пособием по безработице, рядом стояли наши люди и кивали на меня: «О, вы знаете, это тот, который первый раз Пугачеву на концерты повез. Помните? Это он был!» И это самое «я был» меня сильно угнетало. А у мамы уже тогда случился первый микроинсульт, и я посчитал, что должен сделать все для того, чтобы она, не дай Бог, не осталась лежать в той земле, куда к ней вообще никто не придет.
Живя в Америке, если не секрет, чем вы зарабатывали на жизнь?
Во-первых, я получал пособие. Но я, конечно же, и там тоже попробовал себя в качестве продюсера. Решил организовывать концерты русских артистов для русской публики. И вы знаете, это была победа! Ведь обо мне там тоже были наслышаны. Короче, я вышел на людей, которые субсидировали мой проект. И года не прошло с моего приезда, а я уже проводил по городам Америки гастроли Ирины Аллегровой, Ефима Шифрина и Михаила Шуфутинского. А потом и вовсе придумал соединить этих артистов в одном концерте. Это шоу, которое прошло в одном из ведущих залов Нью-Йорка, называлось «Три звезды».
Во второй половине 90-х годов на волне ностальгии стали снова возрождаться старые вокально-инструментальные ансамбли. Не было ли уже тогда у вас мысли возродить «Надежду»?
Первый сообразил это сделать Юрий Маликов со своими «Самоцветами», и я по белому ему завидовал. Он смог это сделать, потому что, в отличие от меня, он более жесткий и правильный человек, он знает себе цену. Я же более мягкий, чем он.
Многие наши звезды, включая Аллу Пугачеву, в разное время работали в вокально-инструментальных ансамблях. И я не раз слышал такое мнение, что тем, кто стали звездами, сегодня нет необходимости возвращаться во вновь возрожденные ВИА. Значит, получается, ВИА сегодня – это ансамбли, состоящие из неудачников. Правильно?
Наверное, так и есть. Вот, посмотрите. Владимиру Кузьмину не надо возвращаться в ВИА, Николаю Носкову не надо возвращаться, и Игорю Иванову тоже не надо. Все они знают себе цену и понимают ее. Вот Елене Пресняковой здесь сложнее… Так что, скорее всего, вы правы. Те, кто знает себе цену, - им возвращаться в ВИА не надо, потому что им не приходится сводить концы с концами. За вокально-инструментальные ансамбли хватаются неудачники. Даже если взять меня, - есть сегодня моя «Надежда» или нет, мне не так сильно важно. Потому что, я, слава Богу, работаю как режиссер, как продюсер, и меня многие знают, поэтому приглашают. А те, у кого сегодня нет вообще ничего, хватаются за эти ВИА, как утопающие за соломинку, пытаясь прикрыться хоть чем-нибудь.
Сегодня ансамбль «Надежда» Михаила Плоткина существует?
Практически нет. Потому что, как я понял, спрос на тот репертуар, который есть у «Надежды», очень небольшой. И это при том, что когда у меня в то время был нормальный коллектив с потрясающими «дудками», мы же пели не только просоветские песни. У нас же еще были крепкие шлягеры Вячеслава Добрынина, Давида Тухманова… Вообще, я вижу, что сегодня из ВИА по-настоящему работают лишь «Самоцветы» Юрия Маликова. Все остальные только пытаются работать.
Поскольку вы являетесь продюсером, не хотите ли создать свой продюсерский центр?
Никогда в жизни!
Почему?
К сожалению, сегодня все по-другому. Во-первых, люди, которые приходят к продюсерам, попев пятнадцать минут в караоке, уже считают себя артистами. Вот недавно один такой человек дал мне послушать, как он поет. Я послушал, объяснил, что ничем не могу ему помочь. А он начал меня доставать своими звонками… Во-вторых, в каждого такого исполнителя надо вкладывать много своих сил и денег. А у меня и финансовых возможностей таких нет, плюс я бы не стал рисковать. У меня уже было, когда меня кидали. Я больно пережил предательство, через которое прошел. Ну ладно бы еще, что эти люди предавали меня по серьезному, а то ведь за копейки.
На ваш взгляд, каково сегодня состояние отечественной эстрады?
Сегодня я вообще не вижу у нас никакой эстрады.
Хорошо, пусть не эстрада, а поп-музыка.
Ммм… Либо я до этого не дорос, либо перерос. То, что я сегодня вижу, не вызывает у меня большого и серьезного интереса. Всё настолько неграмотно и нечисто, даже не по посылу и репертуару, а по исполнению. Раньше в эстраду шли сначала играть и петь, а потом уже получать деньги. А сейчас – сначала получить деньги, а потом петь и играть, если получится.
А что вы скажете насчет нынешнего состояния школы российских продюсеров? И есть ли настоящие продюсеры у нас вообще?
Сегодня все идет от финансов, и мне тех людей, которые занимаются как бы продюсированием, немного жалко. Потому что многие просто «попадают» на деньги. Вот мы часто ругаем старые советские годы. Но тогда я мог брать певцов, музыкантов, те же «дудки». Я понимал, что есть зарплата, что потом будет все лучше и лучше. А сегодня с чего начинать? Либо надо отдать все свои собственные сбережения, либо надо быть безумно богатым, чтобы не ощущать особых потерь. Либо надо просить деньги у спонсоров, но я на это ни за что не пойду. Потому что тогда начнут командовать спонсоры, которые вообще в этом деле ничего не понимают. Да, тот, кто платит, тот заказывает музыку. Но пусть они свою барыню танцуют без меня, я с нашими еврейчиками станцую «семь-сорок».
Как, по-вашему, следует решить проблему нормального продюсирования и снова начать создавать звезды на нашей эстраде?
Не знаю. Потому что те, кто сегодня сам себя называет продюсерами, никакие на самом деле не продюсеры. Они дельцы и нахалы. Они выдают желаемое за действительное. Они врут себе, врут своему окружению, врут людям… Вспоминаю, что когда появился Николай Басков, его тогдашний администратор Рашид Дайрабаев мне сказал: «Миша, посмотри, вот хороший парень». И у Рашида с его великолепными деловыми качествами тогда образовался превосходный тандем со спонсором Баскова Борисом Исааковичем Шпигелем. В результате Басков состоялся как артист. А два года назад у Бориса Шпигеля появился новый артист Дмитрий Даниленко. Говорили, что это будущий второй Басков. И при той ситуации первый Басков должен был быть уничтожен. Но где тот мальчик? Что толку от денег Шпигеля? Нету второго Баскова! Это я к тому, насколько важна работа нормальных администраторов и продюсеров.
Его называют главным звездным сводником Москвы. Он познакомил тогда еще никому не известную Аллу Пугачеву с ее первым мужем Миколасом Орбакасом, дал путевку на эстраду Владимиру Кузьмину, а также многим другим молодым артистам, например Андрею Данилко… Но кроме этого, он еще известен как основатель знаменитого ансамбля «Лейся, песня»…
Ансамбль «Лейся, песня» появился из музыкантов Кемеровской филармонии под названием «Витязи». Потом в коллектив пришел Александр Рузов – известный в те годы конферансье. Мы с ним познакомились во Владимире в 60-х годах. Я там организовал «ёлки» с ребятами из циркового училища. Их пианисткой и солисткой была малоизвестная тогда певица Аллочка Пугачева. Поэтому Саша Рузов уже знал мои профессиональные качества, меня за глаза называли «королем эстрады». Потом пришел еще один мой хороший друг – Валера Селезнев. Мы с ним познакомились, когда я еще работал директором в ансамбле «Самоцветы». И эти двое – Саша и Валера – стали меня склонять к сожительству в «Лейся, песня».
– Кто придумал название коллективу?
– Валера Селезнев. Тогда на эстраде уже были «Веселые ребята», «Самоцветы», «Поющие гитары». Конкуренция была огромная, и надо было завоевывать зрителей…
– Михаил Владимирович, вас называют главным сводником Москвы… Правда, что вы Аллу Пугачеву с Миколасом Орбакасом познакомили?
– Они увидели друг друга во время первых гастролей их цирковой труппы. Кстати, с ребятами из этой труппы мы встречаемся до сих пор. Недавно вот тоже посидели хорошей компанией. Миколас тоже пришел. Аллы, конечно, не было… Я до сих пор бережно храню фотографии, сделанные в те далекие годы – на снимке я, Алла, Миколас стоим около дома колхозника. Недавно мы с Пугачевой столкнулись на кладбище, хоронили нашего общего друга.
– Брак Пугачевой и Евгения Болдина тоже ваших рук дело?
– Я их специально не знакомил. Они встретились на дне рождения. Вообще, вы знаете, в окружении Аллы иногда встречались непорядочные мужчины. Я говорю не про Женю Болдина, а про ее директора Олега Непомнящего. Я взбесился, когда прочитал, что это он якобы устраивал гастроли «Лейся, песня». На самом деле я брал его вместе с собой в поездки, он был просто моим помощником. Болдина я встретил случайно. Он жил тогда в Марьиной Роще, разъезжал на красивой машине. Я пригласил его к себе работать. Помню, на одни гастроли мы поехали таким составом: Женька, я, ансамбль «Лейся, песня» и Лева Лещенко.
– Одно время солистом в «Лейся, песня» был Николай Расторгуев. Вы были им довольны?
– Я вам сейчас расскажу показательную историю про Колю. У меня намечался юбилейный концерт. Мне надо было найти его телефон. Раньше я мог запросто ему домой позвонить, теперь нет. Оно и понятно, он же звезда. Я ему даже сообщение оставил, а он не перезвонил. Это неприлично. А я помню, как он бежал за мной пьяный по вокзалу. Мы приехали на переговоры, но, по-моему, все сорвалось. Я увидел, что Коля бухой, развернулся и ушел. Я уже тогда был Плоткин, а он был никем. Но зато сейчас он, образно говоря, главный певец Путина.
– Говорят, вы очень помогли на первых порах Андрею Данилко – Верке Сердючке…
– Да, я был первым, кто пригласил Данилко на «Славянский базар». Кто-то дал ему мой телефон, мы пообщались немного, он мне понравился как артист. Сразу было видно – способный парень. У меня даже видео сохранилось, где он мне говорит, мол, спасибо, что вы когда-то во мне, провинциальном артисте, увидели талант, привезли на «Славянский базар». Кстати, «Славянский базар» он сначала называл «позором». Ну, это Андрей так шутил. Этот конкурс тогда был отличным стартом для молодых артистов. До сих пор мы с ним сохранили теплые дружеские отношения. Я его всегда поздравляю с днем рождения.
– Сегодня все беспокоятся о здоровье Бориса Моисеева. А ведь известно, что он был вашим близким другом. Как вы думаете, Борис выкарабкается?
– У меня мама после инсульта жила еще восемь лет. Это страшная беда. Я желаю ему, чтобы он поправился. Я звонил ему как-то, но больше четырех минут по телефону Боря говорить пока не может.
– Певец Владимир Кузьмин тоже стал известен благодаря вам…
– Я взял его к себе гитаристом. Пришел ко мне скромный кучерявый мальчик. Выпили мы красного винца, и я спросил, будет ли он работать со мной. Он согласился. У меня он делал первые профессиональные шаги. Кстати, многие думают, что Кузьмина с Пугачевой свел я. Так вот, это не моих рук дело. Володя был хорошим, способным парнем, но потом изменился. Я разрешал ему брать с собой на гастроли брата. Кто еще мог это позволить?! А он обо всем этом забыл… Недавно рассказывал по радио, как колесил по гастролям, а потом как-то случайно с Пугачевой познакомился. Я подумал тогда: «Как тебе не стыдно!»
Герой Советского Союза (13.08.41). Награждён двумя орденами Ленина, орденом Красного Знамени.
Родился в семье служащего. Еврей. Окончил семилетку и школу фабрично-заводского ученичества. Работал на Московском автозаводе.
В РККА с 1931 г. Окончил Школу морских летчиков и летнабов им. Сталина в г. Ейске.
Член ВКП(б) с 1939 г.
Участвовал в советско-финской войне. Был командиром звена 3-й эскадрильи 1-го минно-торпедного авиаполка ВВС Балтийского флота. Награжден орденом Ленина.
30.11.39 г. участвовал в бомбардировке Хельсинки в составе эскадрильи под командованием капитана Токарева.
Всего совершил более 50 боевых вылетов.
В 1940 г. был назначен командиром 3-й Краснознаменной эскадрильи 1-го мтап.
Участвовал в Великой Отечественной войне с июня 1941 г. Был командиром 3-й Краснознаменной эскадрильи 1-го минно-торпедного авиаполка ВВС БФ.
30.06.41 г. участвовал в уничтожении немецкой переправы через Даугаву.
29.07.41 г. по приказу Ставки ВГК на базе 1-го мтап ВВС БФ была создана авиагруппа особого назначения в составе двадцати экипажей. Основной задачей авиагруппы являлось нанесение бомбового удара по столице фашистской Германии.
Капитан Плоткин был назначен командиром звена управления авиагруппы.
В ночь с 7 на 8.08.41 г. участвовал в первом налете на Берлин.
13.08.41 г. капитану Плоткину Михаилу Николаевичу было присвоено звание Герой Советского Союза.
20.08.41 г. капитан Плоткин едва не погиб.
Рассказывает писатель Виноградов: «Он еще с утра почувствовал легкое недомогание, однако врачу при медосмотре об этом не сказал. Его самолет был готов к вылету, и он не мог и думать о том, что кто-то другой поведет его машину. Кружилась голова, ему было жарко, хотя в кабине 32 градуса ниже нуля. Мешала кислородная маска, так и хотелось ее сбросить с горячего лица. Но нельзя, задохнешься, высота более 6000 метров, а опуститься ниже невозможно - над морем кучевые облака. Самое разумное было бы вернуться в Кагул, предварительно сбросив бомбовый груз на запасную цель. Но что подумают о нем друзья? Нет, надо обязательно достичь Берлина, а на обратном пути можно будет передать управление штурману лейтенанту Рысенко, самому же немного отдохнуть.
Полчаса полета в огне от Штеттина до Берлина требовали от летчиков предельного напряжения. Тут не зевай, иначе собьют. Помнил это и Плоткин. Голова кружиться перестала, хотя по-прежнему было жарко. Все внимание - на приборы. Нервы натянуты, как струны: в любой момент может встретиться немецкий истребитель, и надо маневром мгновенно уйти от его щупалец-фар.
Под нами Берлин! - доложил Рысенко.
Кольцо огня позади, над городом зенитки не стреляли. Рыскали одни истребители-перехватчики, но во тьме им было очень трудно уловить советские бомбардировщики.
Напряжение спало. И странно, вновь закружилась голова, перед глазами завертелись многочисленные стрелки на приборной доске, слились деления на картушкё компаса. Не хватало воздуха, под маской пот покрыл все лицо. Ох как хотелось сбросить ее, набрать полные легкие воздуха!
Рысенко ввел поправку в боевой курс. Его голос показался Плоткину далеким и чужим. И все же он инстинктивно сделал доворот вправо, хотя уже и не различал деления на компасе.
Цель! - громко сказал штурман.
«Дошли все же»,- с облегчением подумал Плоткин, начав разворот на обратный курс. Дальше он ничего не помнил, словно провалился в глубокую яму...
Рысенко вначале не понял, почему вдруг ДБ-3, переваливаясь с крыла на крыло, стал беспорядочно падать на затемненный город. Ясно, что машина потеряла управление. Но отчего? Зенитки не стреляли, ночных истребителей рядом нет.
Командир, командир, мы же падаем! - закричал он в микрофон. Ответа не было.
Командир, что с вами? Вы живы?! Команди-и-ир!
Ответа нет. А самолет падал, моторы работали приглушенно, на малых оборотах. Вот-вот машина могла войти в штопор, и тогда конец, ее не вывести.
Командир! - еще раз крикнул Рысенко, предполагая, что Плоткин, видимо, убит. Надо брать управление на себя. Лейтенант схватился за штурвал, пытаясь вывести самолет из падения. Безуспешно. Он все быстрее и быстрее устремлялся к земле. Рысенко выбивался из сил, но самолет его не слушался. Стрелка высотомера скатилась к цифре 4500. Они уже снизились почти на два километра!..
Очнулся Плоткин от тупого удара в голову. Вмиг сообразил, что он после сброса бомб потерял сознание и неуправляемый самолет стал падать на землю.
Надо немедленно вывести машину из падения. Он сбросил кислородную маску, схватился за штурвал. Скорость! В ней спасение. Полный газ. Двигатели взревели, заработали нормально. Хорошо, что ни один из них не успел заглохнуть. Высота 3000 метров. Где-то рядом аэростаты заграждения. Не напороться бы на них.
Падение прекратилось, самолет вновь стал послушен рукам опытного пилота, машина перешла в горизонтальный полет. Теперь следует поскорее набрать высоту, чтобы выйти из зоны аэростатов заграждения.
Штурман, курс на Кагул! - запросил Плоткин.
Командир, вы живы?! - удивился обрадованный Рысенко.- А я... я подумал...
Весь обратный полет по маршруту болезненное состояние не покидало Плоткина. Усилием воли он держался, понимая, что от него зависят жизни членов экипажа».
В августе - сентябре 1941 г. капитан Плоткин бомбил Берлин пять раз.
6.09.41 г. три уцелевших самолета авиагруппы вернулись на аэродром Беззаботное.
1-й минно-торпедный авиаполк включился в боевую работу по защите Ленинграда.
Летные экипажи наносили удары по обстреливавшим город артиллерийским батареям противника, уничтожали его живую силу и технику на линии фронта, топили боевые корабли и транспорты в Финском заливе и Балтийском море, ставили мины на морских фарватерах.
Вспоминает генерал-лейтенант авиации Хохлов: «Обстановка в 1942 году требовала от нас всячески усиливать минирование водных фарватеров, которые, использовал в своих целях враг, и ставить мины прежде всего на подходах к военно-морским базам и портам. Ибо со стороны финских шхер шла угроза кораблям и транспортам Краснознаменного Балтийского флота на всем протяжении Финского залива.
Постановка мин с воздуха - дело не простое и не легкое. Оно требует от летных экипажей высокой выучки, сноровки, слаженности действий. Особая роль здесь принадлежит штурманскому составу.
Надо, прежде всего, отвлечь внимание противника от мест падения мин на воду. Для этого несколько экипажей с больших и средних высот наносят бомбоудары по объектам и районам минирования. Эти удары являются отвлекающими. Тем временем действуют самолеты-миноносцы. Они летят на планировании, с приглушенными моторами и с малой высоты сбрасывают мины в заданных координатах.
Минные постановки, которые проводили мы, подразделялись на демонстративные и скрытные. Первые преследовали цель убедить противника в том, что минируется именно данный участок. А на самом деле скрытному минированию подвергался другой участок водного фарватера.
Демонстративные постановки мин производились, как правило, в светлое время суток, и для этого использовались старые образцы авиационных мин - якорных, парашютных. Они также создавали определенную угрозу для противника и отнимали у него немало времени и средств для разминирования, а главное, отвлекали его внимание от мест скрытного минирования. А последнее имело своей целью нарушить морские сообщения противника в шхерных районах, затруднить выход его кораблей с военно-морских баз и из портов в Финский залив. Производились такого рода минирования в основном в темное время суток, небольшими группами, а то и одиночными самолетами. Беспарашютные донные мины сбрасывались с высоты 50–150 метров, а парашютные - с 500 метров и выше.
Летный экипаж должен был обладать высоким мастерством самолетовождения и пилотирования. Имея координаты, куда следует поставить мину, экипаж рассчитывал, в зависимости от высоты и скорости полета, точку начала планирования. Войдя в нее, летчик приглушал работу моторов и на планировании ложился на боевой курс. В расчетном месте штурман сбрасывал мину, и тогда летчик давал полный газ моторам, быстро уводя самолет из района постановки. При этом противник не имел возможности даже приблизительно определить место падения мины...
Командир 3-й эскадрильи капитан Михаил Николаевич Плоткин был непревзойденным на Краснознаменном Балтийском флоте мастером по минированию рейдов немецких и финских военно-морских баз. Незаметно ночью он выводил свой ДБ-3 точно на вражеский порт, на предельно малой высоте сбрасывал на фарватеры плавающие морские мины и успевал уйти раньше, чем прожекторы начинали полосовать небо, а зенитные установки вести огонь.
В конце февраля 1942 года ставший уже майором Плоткин выполнял очередное задание по минированию одного из отдаленных портов Финляндии, на рейде которого скопилось много немецких военных кораблей.
Экипаж вылетел темной зимней ночью, осуществил постановку морских мин в акватории порта и повернул на обратный курс. Наводящие станции в тылу противника специальным шифром сообщали на командный пункт о возвращении дальнего бомбардировщика. В пять часов утра ДБ-3 пересек линию фронта. Оставалось меньше двадцати минут лета до аэродрома, как вахтенный радист командного пункта услышал в эфире взволнованный голос стрелка-радиста сержанта Кудряшова: «Прощайте, друзья-гвардейцы! Мы сделали все, что могли...»
Группа экипажей успешно произвела минирование вблизи военно-морской базы противника. Самолеты возвращались на аэродром. Стрелком-радистом в экипаже капитана М.А. Бабушкина был гвардии старший сержант В.А. Лучников...
Уже совсем немного оставалось до аэродрома, когда стрелок-радист стал вызывать аэродром. Увы, рация вышла из строя… В тесном отсеке стрелку-радисту неловко возиться с радиоаппаратурой, когда на груди парашют. И Лучников отстегнул его. Тут же он нашел неисправность в радиостанции. Устранил ее. Бросил взгляд на приборную доску. Стрелка высотомера, заметил он, колеблется у отметки 1200 метров. Часовая показывает 5 утра.
И в эту минуту страшной силы удар сотрясает самолет. Он рушится, разваливается на части.
Не успев сообразить, что же произошло, Лучников оказался в открытом воздушном пространстве. По привычке резко рванул руку к груди, чтобы ухватить вытяжное парашютное кольцо, и только тут вспомнил: на нем нет парашюта.
Нашли Лучникова в глубоком снегу на скосе оврага почти через сутки после катастрофы. Нашли с еле уловимыми признаками жизни. Врачи установили двойной перелом правого бедра, обморожение верхних и нижних конечностей. Руки и ноги пришлось сразу же ампутировать...
В воздухе столкнулись два самолета ДБ-ЗФ. При этом капитан Бабушкин успел выброситься с парашютом и остался невредимым. Штурман старший лейтенант Надхе погиб... Катастрофа… стала роковой для второго нашего экипажа. Он целиком, во главе с Героем Советского Союза М.Н. Плоткиным, погиб...
Эта потеря была особенно тяжелой, невосполнимой для полка. Михаил Николаевич Плоткин по праву являлся не только незаурядным летчиком и отличным командиром эскадрильи, но и на редкость чутким, душевным человеком. Его называли в полку «экстра-летчиком», с него брали пример хладнокровия и смелости. Все эти качества проявились в Михаиле Николаевиче еще в дни боевых действий против белофиннов. Тогда он за геройские подвиги был награжден орденом Ленина. А за полеты на Берлин в августе - сентябре 1941 года удостоен звания Героя Советского Союза. Где только не побывал Плоткин со своим отважным экипажем! Бомбил Кенигсберг, Данциг, Штеттин, Мемель... Защищая Ленинград, обрушивал торпедно-бомбовые удары на корабли и транспорты противника в море, уничтожал фашистские артиллерийские батареи, с большим мастерством минировал вражеские водные фарватеры.
Вместе с Плоткиным столь же умело, мужественно и слаженно действовали лейтенант В.П. Рысенко, зарекомендовавший себя одним из лучших штурманов в полку, и стрелок-радист старшина М.М. Кудряшов - оба награжденные орденами Ленина и Красного Знамени».
Похоронен в Санкт-Петербурге на кладбище Александро-Невской Лавры.
